This Good Works Translation is made from G. G. Bekoev's Russian translation of an Ossetian tale recorded in Памятники народного творчества осетин, Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928). The same printed volume contains an Ossetian text section, but the English page here follows Bekoev's 1928 Russian translation.

Translation

The Aldar's Daughter, or Two Sworn-Brother Aldars

Two aldars, sworn brothers, lived in very close friendship. There was great trust between them, and they spent the days of their lives in mutual goodwill. Together they ate, together they drank: they divided an egg and ate it half each. The joy of one and the grief of one were the joy and grief of the other.

Of the aldars, one had a son and a daughter, and the other was childless. They had lived this way for several years when the wife of the aldar with children died. On this occasion the aldar decided, first, to spend a whole year in mourning, and second, to set out for the Kaaba, visit the tomb of Muhammad, and ask the Prophet for a place in paradise for the soul of his late wife.

He left his daughter in the house of his sworn friend, and he himself set out for the Kaaba with his son. The girl began living in the house of those who had sheltered her. The aldar and his wife cherished her, and the maiden too, to tell the truth, gave them no cause for displeasure in anything.

Then the aldar and his wife arranged dances so that their guest would not be bored. Many young people gathered for the dancing, amusing both others and themselves. There were no few beautiful maidens there, but not one proved more beautiful or graceful than the guest. Several of the young men were very taken with her. They began seeking her in marriage and made this known to the aldar.

The attention of the people centered on the aldar's daughter. Everywhere nothing but praises of her could be heard, and people said:

"In appearance and in abilities, there has not yet been anyone like our guest, and such a one will not be born in the future. No one can cut cloth, no one can sew, as she can. She has no rival in preparing food. And in modesty and observance of custom, she can serve as an example for imitation among maidens."

And the aldar again arranged dances. More young people gathered than the first time: young men and maidens all chosen one by one. Everyone's attention at the dances turned toward the maiden-guest. Among elders and younger ones, in everyone, the heart burned from one glance at her. They did not tire of dancing; they did not tire of listening to her singing. Still more of the young men declared their wish to marry her.

The aldar's house became more pleasant because of the maiden-guest. The aldar's daughter served her hosts, husband and wife, as the younger serves the elders. Through her they learned what children mean.

There was nowhere to turn when they arranged the dances for the third time, so much of the best youth had gathered: if a firebrand had fallen from the sky, it would not have reached the ground. And even then, from such a herd of maidens, none proved equal to the guest.

The dances ended. Again many of the young men made declarations to the aldar concerning the maiden. The aldar became sorrowful and fell into thought. By day he did not see the heavenly light; by night sleep did not come to him. He began to be troubled within himself. He no longer occupied himself with household affairs; food no longer gave him taste. The family saw that something was wrong with the aldar, but why he was so saddened, no one asked him. No one dared address him.

The aldar suffered for a long time, but he could do nothing to overcome the feeling that had lately arisen in his heart. A demonic force overcame him. Love proved stronger than the trust that existed between him and his sworn brother, stronger than the honor and glory he enjoyed among the people: the aldar fell in love with his guest.

At a convenient time the aldar hinted to the girl about his thoughts and his decision. The maiden was struck as if by thunder. But she was still able to preserve such an appearance that the aldar did not suspect her and did not learn the state of her heart.

"If I do nothing by wit," the maiden said to herself, "to defend myself from the aldar's love, then our affairs will not lead to good."

And she said to the aldar:

"May the aldar live. My father is not here, and neither is my only brother. It would be good if you waited for their return."

"Good maiden, that cannot be done. I no longer own myself. You yourself cannot help seeing that I am exhausted, even if it was not clear to you why I had come to this state. Now understand this: I have come to love you so much that, if you do not give me hope, I have no need of my life."

"When my father learns that I have been married as a second wife, how he will grieve, what a reproach this affair will be to him: no one can understand all this as well as his sworn brother. And then I myself, too, how can I allow my renowned father and my only brother to endure reproach because of me and live among people in a crushed state? On the other hand, you must not let yourself offend the one with whom you have lived so long, whom you found for friendship, to whom you gave your word. And you should fear God before doing this."

"I have decided this matter too. With honor, as is proper according to custom, I will send her to her father's house."

With this, he sent his wife to her father's house. The maiden understood that she had fallen into a difficult position, that with difficulty she would have to save herself, and with difficulty she would have to preserve unstained the honor of her father and only brother. Then she found one means of defense: she hid herself in the galuan behind seven doors and no longer showed herself outside.

The aldar began to persuade her, now harshly, now gently, to convince her, to entreat her. But the maiden would not yield. The maiden endured suffering behind the seven doors of the tower: she was tormented by lack of food and by thirst. In such cramped conditions, because of the lack of washing, lice ate at her. At times, from vexation, she poured out large diamond tears.

One day news reached the aldar that his sworn brother was returning from the Kaaba and was asking him to ride out to meet him a day's journey away, so that there he might express his joy at their meeting. The aldar was not glad at this news, but still he could not fail to ride out.

The two sworn brothers greeted one another, and the man arriving from the Kaaba said:

"Why do you look so gloomy? What is wrong with you? Absolutely nothing like yourself remains in you. My son and I endured many misfortunes: in some places we went hungry, in some places we were without water, in some places we were in danger from robbers in the deserted hot country. But believe me, there was no time when I did not remember you. I did not remember my own house or my only daughter as I remembered you. And now I sent for you only because I wanted to see you earlier, sooner. Yet with what kind of gaze do you look at me? And, meanwhile, God is my witness, life was not dear to you without me before; you could not wait for my coming to you."

"My friend, I ask your pardon. Take this trouble upon yourself: listen to me a little. I will tell you why I have ceased to resemble myself, why it seems to you that I have changed in my feelings toward you. But I would warn you: it would be much better if what I wish to tell remained hidden, in my breast, inside my heart. My heart does not dare tell you all this; I fear that I will cause you pain."

"What I will learn tomorrow, what I will hear later, if you, my only friend, tell me first, then that will be more correct and more useful. The illness I must endure, let it be endured earlier. My debt, heavy or light, I must pay earlier. Tell me what you have to say. I am listening."

"Let it be according to your wish. Your only daughter lived in my house as in her own home. There were two of us, and parents could not have watched over their own child, could not have cared for her, as we watched over and cared for her. We spared nothing for her of what was found in the house. The maiden, to tell the truth, showed herself excellent for two days. But afterward... It is very hard for me even to say it. Afterward she suddenly changed. There was no ugliness in the world, no dishonor, to which she did not sink. We were husband and wife, and we became knife and meat to one another through her evil tongue: to me she said one thing, to the mistress of the house another. There is one of her deeds for you.

"On the other hand, she became so loose that to many of the young men she gave hope for such a matter as did not befit her. Go on: what did her conscience not allow her? And she also thrust herself upon me, your only friend. Saying, 'May your conscience eat you,' I threatened her with your name and reproached her. Because of this she took such offense that she entered the tower, locked the seven doors behind her, and no longer shows herself before us. What she does there, what she lives on, God knows.

"That I could not guard your only daughter, that in my house she became corrupt: in this I feel myself guilty before you, my only friend. Great guilt lies both on me and on the mistress of my house."

Then the aldar who had returned from the Kaaba turned to his son and began speaking to him like thunder:

"My son, you heard with your own ears, from the mouth of my friend, what your own sister and my daughter has done. Go quickly to the house of my friend, and take this silyk with you. Slaughter your own sister and my only daughter. Bring me a full silyk of her blood. Until I quench my anger with the blood of my only daughter, I do not intend to go to my house, nor will I show my face before the people. All my life I guarded myself this way; never did I stain my face with anything; I walked among the people with honor and dignity. Now my only daughter, my beloved child, has cut off my head in my old age, has shamed me, has laid me alive in the grave. My only sworn brother has been left embarrassed without guilt. Grief from children, how hard you are to endure! Hurry. I will wait for you here."

Burning with anger, the aldar's son came to the house of his father's friend. Harshly he told his sister to open the door. The maiden paid no attention to this. Then the brother began speaking to her gently:

"Do not be afraid, my sister, do not be afraid. Open to me. I am your brother."

"If you are truly my only brother, then throw my mother's ring up to me. Otherwise I will not even turn toward you; I will not open the door for you."

The brother threw the ring up to her. The maiden put it on her finger and jumped from the upper story straight into her brother's arms. Her brother laid her out on the ground and put the knife to her throat. When he was just about to slaughter her, she said to him:

"What are you doing, what, my brother? What deity has struck you? In waiting for you and father, my eyes turned white. I bit my lips from the desire to see you. I hoped in you, that you would free me from my imprisonment and avenge me. What is this now?"

The youth lowered the knife and set the girl on her feet. She told him all her misfortunes from beginning to end. The brother's heart softened, and he pitied his sister. He caught one chicken in the yard, slaughtered it, and filled the silyk with the chicken's blood. He mounted his horse, seated the girl behind him, and left the aldar's galuans. He rode and rode, and on the way he left his sister in the thickets. Then, spurring his horse, he arrived at his father. He dismounted from the horse and handed the silyk to his father. His father pronounced "bismillah," brought the silyk to his lips, and in this way quenched his anger. Then they went their separate ways home.

The aldar's daughter sat in the thickets and thought about what would happen. Meanwhile hunting dogs surrounded her and barked at her. Hunters ran to the barking of the dogs and called to the girl, but she did not even turn toward them. Behind them, the aldar too rode up to the thickets on horseback. Both the hunters and the dogs were with the aldar.

When the aldar made out what was happening, he said to the girl:

"What are you, who are you? Answer me quickly, or else I will make it so that our dogs tear you apart."

"Good aldar, no one has ever died from threats. And besides, you have not met the kind of person who fears threats. I too was a maiden of the same rank as you by birth, although at this hour you have found me in difficult circumstances. I do not turn toward you because I am poorly dressed; I am ashamed."

The aldar took off some of his clothing. The girl put it on, and all of them set out for the aldar's house.

The aldar immediately ordered expensive fabrics bought for the maiden, as much as might be needed to clothe her. He sent seamstresses to her to take her measure.

"There is no need to take my measure. I will not put on a dress sewn by another's hands. Bring me everything necessary for me to clothe myself. Bring me scissors, a needle, and thread."

The girl sat down. She took damask scissors, cut clothing for herself, and soon she dressed herself from head to foot. In such attire the aldar's daughter showed her stateliness, showed her beauty. Her black braid, like the tail of a saulokh horse, beat against her heels.

"Quaz has fallen under the axe," said the aldar. "A maiden has fallen to me who is better than the one I long desired in my dreams."

The aldar and the aldar's daughter arranged a wedding and began living as husband and wife. They began to live, loving one another, honoring one another. Two boys were born to them, like the beads of Tsykur.

One night, in her bed, the aldar's wife sighed very deeply.

"What is it? What are you sighing about so?" the aldar asked her.

"What am I sighing about? What if my children turn out like you: dull, foolish? They too were born from your blood. From under a thorn, a thorn grows."

"And why have you thrown such a great insult at me, woman?"

"And how can I fail to reproach you? One reproaches the one who deserves reproach. I have been living in your house for so many years already. Soon your two sons will grow over your head. But not once has the thought come to you to ask me, 'In that place where I found you in such difficult circumstances, did you fall from the sky? Did you come into the world under a bush in the thickets, or did you come out of the womb of a stone?'"

"Please, my good mistress, if you have parents, relatives, close kin, then what more good do I need? To my happiness another happiness has been added!"

"I too was born from a father and mother. I have a brother too. My mother died, but my father and brother are alive. I wish to visit them and show them my children."

How could the aldar fail to equip his mistress with food, drinks, and the gifts proper in such cases? He seated beside her a sensible man whom he trusted, sent with them one hundred mounted escorts, and sent the two boys too to their mother's relatives.

They rode and rode. When they had traveled a fair distance, they reached the bank of a river in one place.

"Here we will rest and eat something, and then we will continue our way," said the wife.

They stopped, ate, and drank. The horsemen and the boys lay down on the grass in the shade by the riverbank and fell asleep. The horses grazed in the high grass, waist-deep. The wife and the aldar's friend sat and watched over their people.

Then the man said to the woman:

"For a long time you have pleased me very much. No woman has ever pleased me as you have. Agree that we should come to one accord with each other."

"May the oath pursue you, for the lord of my head did not send you with me for this. Let such an unworthy word never break from you again! And you call yourself a sworn brother!"

"Fulfill my desire, or I will slaughter one of your children right now."

"Even if you slaughter both, all the same, I will not do what would dishonor my head. I will not bring shame on the lord of my head."

"Then you say you will not agree?"

"Not for anything!"

The man sprang up, drew his knife, and cut the throats of both boys. The woman gathered enough of the horsemen's clothing for one person and swam to the other side of the river. There she gathered up her hair, covered it with a cap, and put on men's clothing.

In this form she set out, reached a village, and looked for a worker's place. An elderly man met her.

"Good, I will keep you," said the man. "Eleven people go after my herds. I need one more person. Stay with me. As for wages, we will come to agreement."

The aldar's wife agreed. She began living there. She looked closely at the affairs of the shepherds and the order on the farmstead. She quickly discovered their shortcomings and took the leadership upon herself. She divided the cattle into parts, gave each shepherd a definite task, set each over the work he knew best how to do, and introduced order into their life. Then gradually she changed the shepherds' dwellings. They had been woven from brushwood, and she built them from wood and stone.

The life of the shepherds improved greatly; the care of the cattle improved greatly. They stood out among other farmsteads, among other shepherds. Guests never ceased coming to them. There was no guest for whom they would not slaughter a ram, whom they would not entertain well. But from good care the cattle increased so much that even the great expense of it was not noticeable among them.

Rumor of the shepherd spread far. The aldars who were cattle-breeders and owners of farmsteads envied the owner with whom the aldar's wife was working, this cattleman whose farmstead was managed by such a person. The aldars met one another somehow in one place. Talk began about the outstanding shepherd. There they gave their word to visit the aldar's farmstead and see with their own eyes what the famous shepherd had done. They informed the aldar to wait for them at a definite time on his farmstead.

The aldar began condemning himself:

"I entrusted all my property to someone. Good fame about his shepherds has spread through the world, and I have not visited them even once, have not seen what they are doing."

On the appointed day the aldar unexpectedly arrived at the farmstead with his guests. The chief shepherd bustled about the farmstead and served the guests. He slaughtered a fat ox for them, prepared every kind of food and drink, and how could he fail to entertain his high guests?

After eating, they inspected the order on the farmstead and the condition of the cattle. There was no end to their amazement over everything they had seen on the farmstead: things were so good there.

Then the guests asked the aldar, the owner:

"Who is your chief shepherd? Where has he seen, where has he learned all that he has been able to do? Or perhaps he arranged all this by his own mind? We have seen no few farmsteads and shepherds, for each of us has cattle, but what has been achieved by him has not yet been achieved by anyone in the matter of cattle-breeding and the arrangement of a farmstead. And then, no one's plans and works have been reflected in a household as your shepherd's plans and labors have been reflected in the house of his master. There is no end now to your master's cattle."

The aldar answered them nothing, because he knew nothing about his shepherd.

Then the aldars summoned the chief shepherd and asked him:

"Come now, tell us, tell us who you are. And then tell us whether what you have arranged came from your own head, or whether you learned it from someone."

"Good people, I count it my duty to fulfill your wish. But before I reveal to you who I am, I ask you to take this trouble upon yourselves and listen to me. I will tell you one little tale. Only give your word that whoever interrupts me, whoever openly slanders my tale, will be sent away from here and detained in another place until I finish my tale."

They agreed to the shepherd's proposal. Then the shepherd told everything that had happened to the aldar's wife as if it had happened to someone else.

When the woman began her tale, first of all they sent out and detained in an appointed place her father's friend, in whose house she had been while her father traveled to the Kaaba, from whom she had endured so many insults, because of whom she had become a wanderer. After him they sent out of the room her husband's friend, who had slaughtered her children on the riverbank when she was traveling to her father's house.

She finished telling her tale. The shepherd took off the cap, and hair poured out from under it.

"I am the one who was covered with great disgrace, who was forced to flee from her father's house, whose children were slaughtered by a black-hearted man, who endured so many hardships. Now I bring you my complaint. Be my judges."

They sat down, of course, to judge. It could not be otherwise.

"With a wooden saw we will cut each of them into four parts. There is no other sentence for them."

"That will not be," said one aldar. "A dead man cut into four parts is still a deceased man who will require what is due him: burial, memorial feasts, care for him. In my horse herd there are unbroken stallions on which there has never yet been a saddle. The two aldars must be tied to the tails of two stallions, so that they drag them over stones and stumps, so that not even bones remain of them. This is my sentence for them."

The aldars agreed with the last sentence. The two aldars were tied to the tails of the stallions, and the stallions smashed them to pieces.

The aldar's wife, her father, and her husband rejoiced in one another. Husband and wife began to live again. Children appeared for them again, and again they began to spend the days of their lives happily.

Heard at the nikhase in Ardon; I do not remember from whom.

Source Notes

These notes translate Bekoev's notes 183-190, the notes attached to this tale in the 1928 Russian section.

183. They divided even the smallest thing; this is a sign of special friendship.

184. The sense is the same as in the Russian proverb, "there is nowhere for an apple to fall."

185. A bowl.

186. A proverb meaning impatient expectation.

187. A proverb: Quaz, a female deer, fell under the axe. This is said of a person deprived of customary freedom.

188. This is said of healthy and beautiful children. Bekoev was unable to establish whom the people call by this name, although even now this comparison can be heard very often.

189. After marriage, a woman for some time, a year, two years, or more, does not visit the house of her parents. The first visit is surrounded with a certain solemnity. This custom is called caegat sgaryn, "visiting the parental house." A woman has her husband's house, laedzy xaedzar, and the house of her parents, caegat.

190. The sense is: may retribution fall on you for violating the oath. The people treat the violation of an oath with superstitious fear. Even meeting a person who has just given a false oath is considered a misfortune.

Colophon

This Good Works Translation was made from G. G. Bekoev's Russian translation of Дочь алдара или Два присяжных брата-алдара, printed in Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928), pages 113-122 of the Russian section, with Bekoev's notes 183-190 translated from the same volume.

The English follows the Russian translation as its direct base. The Ossetian text section is present in the same printed scan, but this page should not be read as a direct translation from Ossetian.

Source Colophon

Source witness: Russian State Library / Rusneb viewer document rsl01008478383, Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3, Vladikavkaz, 1928. The source volume identifies Tsotsko Ambalov as recorder and G. G. Bekoev as author of the preface, Russian translation, and notes.

Translated passage: Дочь алдара или Два присяжных брата-алдара, viewer pages 257-266, printed Russian pages 113-122. Translated notes: viewer page 285, notes 183-190.

Public viewer: https://viewer.rsl.ru/rsl01008478383

Rusneb catalog: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008478383/

Source Text

Russian Text

Viewer Page 257 / Printed Page 113

Дочь алдара или Два присяжных брата-алдара.

Очень дружно жили два алдара - присяжных брата. Было великое доверие между ними и во взаимном доброжелательстве проводили дни своей жизни. Вместе ели, вместе пили: яйцо делили и ели пополам 183). Радость одного, горесть одного были радостью и горестью другого.

Viewer Page 258 / Printed Page 114

Из алдаров у одного были сын и дочь, а другой был бездетный. Так прожили они несколько лет, как у алдара с детьми умерла жена. Алдар по этому случаю решил, во-первых, целый год быть в трауре; во-вторых, отправиться к Каабе, посетить гробницу Магомета и испросить у пророка места для души своей покойной хозяйки (в раю).

Оставил он дочь в доме своего присяжного друга, сам с сыном отправился к Каабе. Стала жить девушка в доме приютивших ее. Лелеют ее алдар и его жена; девица тоже, надо сказать правду, ни в чем не вызывала их недовольства. Тогда алдар и жена его устроили танцы, чтобы гостья их не скучала. Собралось на танцы много молодежи, веселят и других, и себя. Не мало было там красивых девиц, но красивее и изящнее гостьи не оказалось ни одной. Из молодежи нескольким она очень пришлась по сердцу. Начали ее сватать и об этом заявили алдару. Внимание народа сосредоточилось на дочери алдара, только и слышны были похвалы ей всюду и говорили: "и внешностью, и способностями не было еще подобной нашей гостье и не родится (такая) в будущем. Никто не скроит, никто не сошьет, как она; нет у ней соперницы в изготовлении пищи; скромностью же и соблюдении обычаев она может быть примером для подражания среди девиц."

И алдар опять устроил танцы. Молодежи собралось больше, чем в первый раз - все на подбор юноши и девицы. Внимание всех на танцах обращалось на девицу-гостью. У старших, младших - у всех пылало сердце от одного взгляда на нее. Не устают от танца, не устают слушать ее пение. Еще больше из молодежи заявило о своем желании жениться на ней. Дом алдара стал приятнее, благодаря девице-гостье.

Viewer Page 259 / Printed Page 115

Прислуживает, как младшая старшим, дочь алдара своим хозяевам - мужу и жене; они на ней узнали, что значат дети. Негде было повернуться, когда в третий раз устроили танцы - так много собралось самой отборной молодежи: если бы с неба упала головешка, то не достигла бы земли 184). Не оказалось и теперь из такого табуна девиц равной гостье. Танцы окончились; опять многие из молодежи сделали заявления алдару относительно девицы.

Опечалился алдар, впал в раздумье. Днем не видит небесного света, ночью сон не приходит к нему. Стал тревожиться про себя. Не занимается он уж домашними делами; пища не дает ему уж вкуса. Семья видит, что алдару не по себе, но почему он так опечален, об этом никто его не спрашивает: никто не решается обратиться к нему.

Долго мучился алдар, но ничего не мог сделать, чтобы победить то чувство, которое возникло с недавнего времени в его сердце. Сила бесовская одолела его. Любовь оказалась сильнее того доверия, которое было между алдаром и его присяжным братом, сильнее того почета, славы, которыми он пользовался среди народа: алдар полюбил свою гостью.

При удобном случае алдар намекнул девушке на свои думы, на свое решение. Девицу как будто громом поразило; но она еще смогла сохранить такой вид, чтобы алдар не усумнился в ней и не узнал настроения ее сердца.

• Если умом ничего не сделаю, - говорит про себя девица, - чтобы защититься от любви алдара, то к добру не приведут дела наши.

И говорит алдару:

• Да живет алдар, нет здесь отца моего, единственного брата тоже; хорошо было бы, если бы ты подождал их возвращения.

• Добрая девица, этого нельзя сделать: я сам не владею собою. Сама ты тоже не можешь не видеть, что изнемог я, хотя тебе и не ясно было, почему я дошел до этого положения. Теперь пойми ты то, что я так полюбил тебя, что, если ты не обнадежишь меня, то мне не нужна жизнь моя.

• Когда узнает отец мой, что я вышла замуж в качестве второй жены, то как он огорчится, каким укором ему будет это дело - все это никто так не поймет хорошо, как его присяжный брат; потом я сама тоже как могу допустить, чтобы из-за меня мой именитый отец и единственный брат терпели укоризну и жили среди людей в подавленном состоянии. С другой стороны, ты не должен допустить себя до того, чтобы оскорбить ту, с кем так долго прожил, кого отыскал для дружбы, кому дал слово. И бога ты побоишься сделать это.

• Решено у меня и это дело: с почестью, как полагается по обычаю, отправлю ее в дом отца.

С этим отправил он жену свою в дом ее отца. Девица поняла, что попала в затруднительное положение, что с трудом придется ей спасаться, с трудом придется сохранить незапятнанной честь отца и единственного брата. Тогда она для защиты нашла одно средство: спряталась в галуане за семью дверями и не показывалась уж наружу. Алдар то строго, то мягко начал уговаривать ее, убеждать, упрашивать ее, но девица не поддается. Испытывает страдания девица за семью дверями башни: мучается и от отсутствия пищи, и от жажды.

Viewer Page 260 / Printed Page 116

В таком стесненном положении, вследствие отсутствия стирки, ее заели вши. Временами от досады она заливалась крупными алмазными слезами.

В один день до алдара дошла весть, что присяжный брат его возвращается из Каабы, что он просит его выехать навстречу ему за день пути, чтобы там выразить свою радость по поводу встречи. Не обрадовался этой вести алдар, но все же ему нельзя было не выехать.

Приветствовали друг друга два присяжных брата, и приезжий из Каабы говорит:

• Что так мрачно ты смотришь? Что с тобою? Ничего похожего на тебя не осталось в тебе совершенно. Много бедствий испытали мы с сыном: где голодали, где были без воды, где - в опасности от разбойников в пустынной жаркой местности. Но, поверь, не было у меня такого времени, когда бы я не вспоминал тебя. О доме своем, о единственной дочери моей я не так помнил, как помнил тебя. И теперь потому только послал за тобою, что хотел видеть тебя раньше, скорее. Вместе с тем, каким взором смотришь ты на меня? А между тем, бог мне свидетель, не мила была тебе жизнь без меня, (раньше) не мог ты дождаться моего прихода к тебе.

• Друг мой, прошу прощения у тебя, возьми на себя такой труд - немного выслушай меня: я расскажу тебе, почему я перестал походить на самого себя, почему кажется тебе, что я переменился в своих чувствах к тебе - но я предупредил бы тебя: будет гораздо лучше, если то, что я хочу рассказать, останется в тайнах, в моей груди, внутри моего сердца. Не решается сердце мое рассказать тебе все это: боюсь, что причиню тебе этим боль.

• То, что я узнаю завтра, то, что услышу я позже, если ты, мой единственный друг, скажешь мне раньше, то это будет правильнее и полезнее. Болезнь, которую я должен перенести, пусть будет перенесена раньше, долг свой - тяжелый или легкий, я должен уплатить раньше. Скажи мне то, что имеешь сказать! Я слушаю тебя.

• Да будет по твоему желанию. Твоя единственная дочь жила в моем доме, как у себя дома. Было нас двое, и родители не смогли бы так присматривать за родным ребенком, так ухаживать за ним, как мы присматривали и ухаживали за нею. Ничего из того, что находили в доме, не жалели для нее. Девица, надо сказать правду, дня два показала себя прекрасною. Но потом... Очень трудно мне даже сказать это... потом вдруг изменилась. Не осталось на свете такого безобразия, такого бесчестия, до которого бы она не опустилась. Были мы муж и жена и превратились друг для друга в нож и мясо, благодаря ее злоязычию: мне говорила одно, хозяйке дома - другое. Вот тебе одно из ее дел.

Viewer Page 261 / Printed Page 117

С другой стороны, она так распустилась, что из молодежи многим подала надежду на такое дело, которое не подобало ей. Пойди ты, чего только не позволила ей ее совесть. И мне тоже, твоему единственному другу, она навязывалась. Чтобы ты съела совесть свою - так говоря, я пригрозил ей твоим именем, укорил ее. Вследствие этого она так разобиделась, что вошла в башню, заперла за собою семь дверей, не показывается больше перед нами. Что она там делает, чем живет - бог ее ведает.

• Что не смог уберечь единственную дочь твою, что в моем доме она развратилась - в этом я чувствую себя виноватым перед тобою, мой единственный друг, великая вина и на мне, и на хозяйке дома моего.

Тогда алдар, вернувшийся из Каабы, обратился к сыну своему и начал говорить ему подобно грому:

• Сын мой, то, что сделала твоя родная сестра и моя дочь, об этом ты слыхал своими ушами из уст моего друга. Отправляйся скорее в дом моего друга, возьми с собою и этот сылык 185). Зарежь свою родную сестру и мою дочь единственную. Принеси мне ее крови полный сылык. Пока я не утолю свой гнев кровью моей единственной дочери, до тех пор не думаю идти в дом свой, не покажу перед народом лица своего. Всю жизнь свою так оберегал себя, никогда ничем не запачкал я лица своего, с почетом и честью ходил я среди народа. Теперь единственная дочь моя, мое любимое дитя, отрезала мне голову на старости лет, осрамила меня, живым уложила в могилу. Сконфуженным остался без вины и мой единственный присяжный брат... Горе от детей, как трудно выдержать тебя! Поторопись, буду ждать тебя здесь.

Горя от гнева, пришел сын алдара в дом друга своего отца. Сурово говорит сестре, чтобы она открыла дверь. Девица не обращает на это никакого внимания. Тогда брат начал говорить ей мягко:

• Не бойся, моя сестра, не бойся, отвори мне дверь, я брат твой.

• Если ты действительно мой единственный брат, то подбрось ко мне кольцо моей матери, иначе даже не оглянусь на тебя, не открою тебе двери.

Брат подбросил ей кольцо, девица надела его на палец и выпрыгнула с верхнего этажа прямо в объятия брата. Брат разложил ее на земле, приставил нож к ее горлу, и когда уж хотел ее зарезать, она говорит ему:

• Что ты делаешь, что, брат мой, какое божество тебя ударило? В ожидании тебя и отца ведь у меня глаза побелели 186), я же губы себе кусала от желания увидеть вас. На вас же я надеялась, что вы освободите меня из моего заключения, отомстите за меня. Что же это такое теперь?

Viewer Page 262 / Printed Page 118

Юноша опустил нож, поставил девушку на ноги. Она рассказала сначала до конца все свои злоключения. Смягчилось сердце брата, пожалел он сестру. Поймал во дворе одну курицу, зарезал ее и наполнил сылык кровью курицы. Сел он на коня, посадил сзади себя девушку и отправился из галуанов алдара. Едет, едет и по дороге в зарослях оставил свою сестру. Сам же, подгоняя коня, прибыл к отцу. Слез с коня, подал сылык отцу. Он произнес "бис-мил-ла", поднес к губам сылык и, таким образом, утолил свой гнев, потом разъехались по домам.

Дочь алдара сидит в зарослях и раздумывает о том, что будет. Тем временем окружили ее охотничьи собаки и лают на нее. На лай собак прибежали охотники и зовут девушку, но она даже не оглядывается на них. За ними к зарослям подъехал на коне и алдар. И охотники, и собаки были вместе с алдаром. Когда алдар разобрал, в чем дело, то говорит девушке:

• Что ты, кто ты? Скорее дай мне ответ, а не то сделаю так, чтобы собаки наши растерзали тебя.

• Добрый алдар, никто еще никогда не умер от угроз, потом ты встретился не с таким человеком, который боится угроз. Была и я такой же (по происхождению) девицей, как и ты, хотя вы в этот час и нашли меня в трудных обстоятельствах. Не поворачиваюсь же к тебе потому, что плохо одета - стесняюсь.

Алдар снял кое-что из своей одежды. Девушка надела это на себя, и все отправились в дом алдара. Алдар тотчас распорядился купить для девицы дорогих тканей столько, сколько могло понадобиться, чтобы одеть ее. Послал к ней швеек, чтобы снять с нее мерку.

• Мерку снимать с меня нечего; я не надену на себя платье, сшитое чужими руками. Принесите ко мне все, что необходимо, чтобы я оделась. Принесите мне: ножницы, иголку и нитки.

Села девушка. Взяла булатные ножницы, скроила себе одежды, и скоро она одела себя с ног до головы. В таком одеянии показала дочь алдара свою статность, показала свою красоту. Черная коса ее, как хвост саулох-коня, билась о ее пятки.

• Куаз попала под топор 187), - сказал алдар, - досталась мне девица, которая лучше той, которую я давно желал в мечтах моих.

Viewer Page 263 / Printed Page 119

Устроил свадьбу, и стали жить мужем и женой алдар и дочь алдара. Стали жить, любя друг друга, почитая друг друга; родились у них два мальчика, похожие на бусы Цыкура 188).

В одну ночь в постели своей жена алдара вздохнула очень глубоко.

• Что ты? о чем ты так вздыхаешь? - спросил ее алдар.

• О чем вздыхаю? как бы дети мои не оказались подобными тебе - непонятливыми, глупыми: они тоже родились от твоей крови. Из-под колючки, колючка и вырастает.

• А почему ты бросила мне такое большое оскорбление, женщина?

• И как мне не упрекнуть тебя? Упрекают того, кто заслуживает упрека. Вот уж столько лет живу в твоем доме; скоро два сына твои на голову перерастут тебя, но у тебя ни разу не явилось мысли спросить меня: "в то место, где нашел я тебя при таких трудных обстоятельствах, с неба ты свалилась, в зарослях ли из-под куста появилась на свет или вышла ты из утробы камня?"

• Пожалуйста, моя добрая хозяйка, да если у тебя есть родители, родственники, близкие, то на что мне больше добро? К моему счастью прибавилось еще счастье!

• Родилась и я от отца и матери, есть и брат у меня. Мать моя умерла, но отец мой и брат живы. Хочу я посетить их, показать им своих детей.

Почему было алдару не снарядить свою хозяйку: пищей, напитками, подарками, которые полагаются в таких случаях 189). Посадил рядом с ним человека разумного, которому доверял, послал с ними сто всадников сопровождающих, и двух мальчиков тоже послал к родным их матери.

Едут они, едут. Когда они приехали порядочное расстояние, то в одном месте достигли берега реки.

• Здесь отдохнем и поедим чего-нибудь, потом будем продолжать свой путь, - сказала жена.

Остановились, поели, попили. Всадники и мальчики на берегу реки, в тени, легли на траву и заснули. Лошади пасутся в высокой, по пояс, траве. Жена и друг алдара сидят и смотрят за своими людьми. Тогда мужчина говорит женщине:

• Давно ты мне очень нравишься; ни одна женщина мне еще не нравилась так, как ты. Согласись на то, чтобы мы пришли к единодушию друг с другом.

• Пусть тебя преследует клятва 190), так как не для этого послал тебя со мною господин моей головы. Чтобы у тебя больше не вырывалось такого недостойного слова! А еще присяжный брат называешься!

Viewer Page 264 / Printed Page 120

• Исполни мое желание, иначе сейчас зарежу одного из твоих детей.

• Если даже и обоих зарежешь, все равно - не сделаю того, что обесчестит голову мою. Не навлеку я позора на господина моей головы!

• Так не согласишься, говоришь?

• Ни за что!

Мужчина вскочил, выхватил нож и перерезал горла обоим мальчикам. Женщина собрала из одежд всадников сколько нужно на одного человека и переплыла на другую сторону реки. Там собрала волосы, прикрыла их шапкой и надела на себя мужское платье. В таком виде отправилась, дошла до одного селения, ищет место работника. Встретил ее один пожилой мужчина.

• Хорошо, я удержу тебя, - сказал мужчина. - За моими стадами ходит одиннадцать человек, нужен мне еще один человек; оставайся у меня; относительно жалования сойдемся.

Жена алдара согласилась. Начала жить. Присмотрелась к делам пастухов, к порядкам на хуторе. Быстро обнаружила их недостатки и взяла на себя руководство. Разделила скот на части, дала каждому пастуху определенную работу, поставила каждого над тем делом, которое умел лучше делать, ввела порядок в жизнь их. Потом постепенно переменила жилища пастухов. Они были сплетены из хвороста, а она их устроила из дерева и камня.

Намного улучшилась жизнь пастухов, намного улучшился уход за скотом. Выделялись среди других хуторов, среди других пастухов. Гости у них не переводились. Не бывало у них такого гостя, для которого они не зарезали бы барана, которого не угостили бы они хорошо. Но скот так увеличился от хорошего ухода, что и большой расход его был не заметен на нем.

Слух о пастухе распространился далеко. Алдары-скотоводы, владельцы хуторов завидовали хозяину, у которого жена алдара была на работе, этому скотоводу, у которого на хуторе распоряжается такой человек. Алдары как-то встретились в одном месте. Начался разговор о выдающемся пастухе. Дали тут слово посетить хутор алдара и увидеть своими глазами, что сделал знаменитый пастух. Дали знать алдару, чтобы он ждал их к определенному времени в своем хуторе. Алдар стал осуждать себя: "поручил кому-то все свое имущество, разнеслась по миру добрая молва о его пастухах, а он ни одного даже раза не посетил их, не видал того, что они делают."

Viewer Page 265 / Printed Page 121

В назначенный день на хутор неожиданно прибыл алдар со своими гостями. Старший из пастухов суетится по хутору, прислуживает гостям. Зарезал для них жирного вола, приготовил всевозможные кушанья и напитки, и как было ему не угостить своих высоких гостей.

После еды осмотрели порядки на хуторе, состояние скота. Не было конца их удивлению по поводу всего виденного ими на хуторе - так хорошо было там. Тогда гости спрашивают алдара-хозяина:

• Кто такой твой старший пастух, где он видел, где он научился всему тому, что он смог сделать, или, может быть, все это устроил своим умом? Не мало видели мы, есть у каждого из нас скот, хуторов, пастухов, но то, что достигнуто тобою, еще никем не было достигнуто в деле разведения скота и устройства хутора. Потом, ничьи планы и работы так не отражались на хозяйстве, как отразились твои планы и труды на доме твоего хозяина. Нет уж конца скоту твоего хозяина.

Алдар им не ответил ничего, потому что ничего не знал о своем пастухе. Алдары призвали тогда старшего пастуха и спрашивают его:

• Скажи-ка нам, скажи, кто ты, потом то, что ты устроил, взял из своей головы, или у кого-либо научился?

• Добрые люди, исполнить ваше желание считаю своим долгом. Но прошу вас, пока не открыл вам, кто я, послушать меня - возьмите на себя этот труд - я расскажу вам одну маленькую повесть. Только дайте слово, что того, кто будет перебивать меня, кто будет открыто хулить мой рассказ, того вышлете отсюда, и он будет задержан в другом месте, пока я не кончу своей повести.

Согласились с предложением пастуха. Тогда рассказала все то, что случилось с женой алдара, как будто это случилось с кем-то другим. Когда женщина начала свой рассказ, то прежде всего выслали и задержали на определенном месте друга ее отца, в доме которого она была, пока отец ее ездил к Каабе, от которого она потерпела столько оскорблений, из-за которого она сделалась бродягой. За ним выслали из комнаты друга ее мужа, который зарезал на берегу реки ее детей, когда она ехала в дом отца своего.

Кончила она рассказывать свою повесть. Пастух снял шапку, и волосы рассыпались из-под шапки.

• Я - та, которую покрыли великим позором, которая вынуждена была бежать из дома отца своего, чьи дети зарезаны черносердечным человеком, вынесшая столько трудностей. Теперь же свою жалобу приношу вам - будьте вы судьями.

Viewer Page 266 / Printed Page 122

Сели, конечно, судить, иначе не могло быть.

• Деревянной пилой разрежем их каждого на четыре части, нет для них другого приговора.

• Этого не будет, - сказал один алдар. - Мертвый, разрубленный на четыре части, есть все же покойник, который потребует себе должного - похороны, поминки - нужна забота о нем. В моем конском табуне есть необъезженные жеребцы, на которых еще не было седла. Нужно их (двух алдаров) привязать к хвостам двух жеребцов, чтобы они поволокли их по камням и пням, чтобы от них не осталось и костей. Это для них мой приговор.

Алдары согласились с последним приговором. Двух алдаров привязали к хвостам жеребцов, и они их разбили. Обрадовались друг другу жена алдара, ее отец, ее муж. Муж и жена стали опять жить, появились у них опять и дети, и опять стали счастливо проводить дни своей жизни.

(Слышал на нихасе в Ардоне, не помню, от кого.)

Russian Notes 183-190

183. Делились даже самым малым - признак особенной дружбы.

184. Смысл такой же, как в русской поговорке - "яблоку негде упасть".

185. Чаша.

186. Поговорка, означающая нетерпеливое ожидание.

187. Поговорка: Quaz (самка оленя) попала под топор; говорят так про человека, лишенного привычной свободы.

188. Так говорят о здоровых и красивых детях. Не удалось установить, кого народ называет этим именем, несмотря на то, что и сейчас очень часто можно услышать это сравнение.

189. После замужества женщина в течение некоторого времени (год, два и больше) не бывает в доме своих родителей. Первое посещение обставляется известной торжественностью. Обычай этот носит название "caegat sgaryn" - навещание родительского дома. У женщины есть дом мужа - laedzy xaedzar и дом родителей - caegat.

190. Смысл такой: пусть падет на тебя возмездие за нарушение клятвы. К нарушению клятвы народ относится с суеверным страхом. Даже встреча с человеком, только что давшим ложную клятву, считается несчастьем.