This Good Works Translation is made from G. G. Bekoev's Russian translation of an Ossetian tale recorded in Памятники народного творчества осетин, Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928). The same printed volume contains an Ossetian text section, but the English page here follows Bekoev's 1928 Russian translation.

Translation

The Tale of the Solitary One

So then. Long ago, who knows when, in one village there lived the Solitary One.

One morning the Solitary One rose from his bed and said to his old mother:

"O ana! I saw a dream. Last night I saw a dream, a wondrous dream."

"Wash yourself first, and may ana be a sacrifice for your head; then you will tell it to us," said his old mother.

"A herd of deer ran through our village. All who were counted as men in the village chased after them, but no one had success. God directed me too into the chase, only late, at the time when the others were coming back. They laughed at me. I began chasing the herd of deer, overtook them, began destroying them, began and destroyed them all.

"Like dead men on a battlefield, the corpses of the big-headed deer lay in the thicket on the bank of the Terek. I went back past them and took their antlers from them. In this way I came to the deer that I had first brought down with my arrow. I took hold of it, but the big-headed deer butted me in the stomach. At that, I woke up all in sweat."

Much time passed, or little passed, who knows? But one morning the son wanted to tell a dream to his mother.

"O, may your ana die, what habit is this of yours? You have not even washed yourself, and already you begin telling tales. I will not listen to you until you wash yourself."

"All the mighty oxen there were in our village gathered in our courtyard. From their roaring, the hair on one's head stood on end. Then our old cow came out to them too, stood among them, and also would no longer stop roaring. A wind blew from the north, the sky grew gloomy, and the eternal glacier no longer shone in the light of the sun."

And again one morning, early, the Solitary One sat down by the hearth fire and again said to his mother:

"I saw a dream again, ana, a dream. It was as if two doves flew into our courtyard, sat on the perch, rushed at one another, and left no skin or flesh on themselves. As if from newly fallen snow, our whole courtyard turned white from their feathers. Then all the men who were in the village came to us. They led my saulokh out of the stable and cut off its tail and mane. O ana! I will not leave you in peace until you tell me what these extraordinary dreams mean."

For some time the old woman refused the Solitary One his request. But when he would not leave her, she began to speak to him:

"May God, the zads, and the dauags be protectors of the Solitary One's head! The dreams you saw were not good, my child, my only hope, because of whom I still walk on my feet in this world. May God make them false.

"The Kazi-Kumyks and the Soli people will attack our village at one time. They will carry off by force your only sworn sister, the beautiful Agundi. The population will go in pursuit, but as they go, so they will return: they will not take the beautiful Agundi from the hands of the enemies.

"Quite late you will spring onto your saulokh, may it never become an heir, and you will begin chasing the attackers. Other pursuers will meet you on the road one by one, by twos. They will laugh at you and tell you to turn back, but you will continue the pursuit.

"You will overtake the attackers in the thicket near the Terek. You will go forward, destroying them, and you will take the beautiful Agundi from them. Then you will pass among them, removing their armor. You will approach the one you wounded first. When you begin removing his armor, the evil enemy will stab you with his black dagger.

"Our courtyard will fill so that there will no longer be any way to enter it. Your friends and peers will come, and I too, your old mother, will come out and stand among them. It will be possible to stop the sky, but it will not be possible to stop our weeping and lamenting. That is your first dream.

"Your two own sisters will come to you. They will leave no skin, no flesh on themselves; they will tear one another's hair. From pity for them, stone will crack and the sun in the sky will grow dark. That is your second dream.

"The woman who lives in our house in your name, my only daughter-in-law, will be led to your grave. They will lead her three times around the grave, cut off her long braids with damask scissors, and place them in your tabat. That is your last dream."

At one time the attackers, the Soli and the Kazi-Kumyks, attacked the village and abducted Agundi the beauty. A commotion rose through the whole village: the people went in pursuit.

The old mother of the Solitary One woke, sprang up, threw clothing over herself, listened to what was happening in the street, and understood what the matter was.

"My old head will become an example of a curse," she said. "The ominous dreams will come true over the head of my only one; my house is perishing."

She ran out into the courtyard, opened her breast, turned it toward the sky, and prayed:

"God of gods, my own God! Let the evening stars remain motionless in the very position in which they have stood since evening, until morning itself. I ask you for this; accept my prayer. Do not let the fire in the hearth of my only one go out."

The stars remained in the sky, in the places where they stand since evening. Meanwhile they called:

"Get up, Solitary One! The Soli have abducted your sworn sister, Agundi the beauty!"

The Solitary One sprang from his bed and went out into the courtyard. In the courtyard his mother stood before him and said:

"Sleep for now. May your nana be entirely your own possession. Surely someone is joking with you. It is not yet the time for an attack. Look there at the sky: for now it is only evening. At such a time, what attackers could enter the village?"

The Solitary One fell asleep again. Meanwhile again:

"Get up! The people have gone in pursuit. The attackers are carrying off your sworn sister, Agundi the beauty."

Again his mother did not let him go. Meanwhile they called him a third time. The stars stood as they had stood, in the places where they had been since evening. But the Solitary One understood that Agundi the beauty had fallen into captivity, and that his mother was not letting him go in pursuit.

"I have become a laughingstock for the whole world, a disgrace for my whole life," said the Solitary One.

He armed himself, mounted his horse, and chased after the attackers. A little time passed, and it grew light. Then, moving farther forward, he began meeting those who were returning from the pursuit. They mocked him and wanted to turn him back.

In the thicket near the Terek, the Solitary One found the trail of the attackers. Toward the east he followed the trail on his saulokh. He rode and rode, and he brought them close to himself.

"You will not succeed in carrying her off. No, I swear by my mother and father!" said the Solitary One.

He began destroying the attackers. But may the ominous dreams not come true over the head of the Solitary One!

Mortally wounded, the Solitary One arrived with Agundi the beauty at his native hearth. He lived only a little longer. From the blow of the black dagger of a Soli man, he paid his debt to eternity, and from this phantom world he set out for the true world.

If a firebrand had fallen from the sky, it would not have touched the ground, so many people were at the funeral of the Solitary One. The friends of the Solitary One did not stop beating themselves on the head. His mother's weeping did not grow quiet. His sisters tore one another's hair. With damask scissors they cut off the long braids of the Solitary One's wife and thrust them into the dead man's bosom.

"O Solitary One! How poor you are! Even among the crows in the forest, no one poorer than you will be found!"

Recorded from Uba Salamov on May 23, 1921, in the village of Ardon.

Source Notes

These notes translate Bekoev's notes 193-203, the notes attached to this tale in the 1928 Russian section.

193. When a close person dies, a father, mother, brother, or child, women tear their hair and scratch their faces until they bleed. This expression is hyperbolic and is used as a fixed formula.

194. See note 72. Note 72 says that zaed means an angel, and that dauag is a person who has entered the number of heavenly beings. It refers also to note 22, which defines such a person as one of those close to God, what in church language is called an intercessor.

195. When people are angry at an animal, a horse or a dog, they curse it with the words, "may you become an heir," meaning, "may no one remain in the house except you." In this case a negative saying is added to the curse formula: may he, the saulokh, never become an heir. Saulokh is a breed of horses.

196. Here, in Bekoev's view, there is an inaccuracy: people tear the hair on themselves only, not on one another.

197. An oak coffin with copper hoops.

198. This is done at a moment of extreme despair; it recalls the tearing of clothing among the Jews.

199. A figurative expression meaning the destruction of a house.

200. This is what children call their mother.

201. An expression of readiness to sacrifice one's life for one's son.

202. Ossetians always had belief in an afterworld, which they call the true world, in contrast to the earthly world, which they call maeng dune, the phantom world.

203. The custom of beating oneself on the forehead with fists, even with a stick, when a man, a relative or friend, enters the courtyard of the deceased with cries.

Colophon

This Good Works Translation was made from G. G. Bekoev's Russian translation of Сказание об Одиноком, printed in Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928), pages 123-126 of the Russian section, with Bekoev's notes 193-203 translated from the same volume.

The English follows the Russian translation as its direct base. The Ossetian text section is present in the same printed scan, but this page should not be read as a direct translation from Ossetian.

Source Colophon

Source witness: Russian State Library / Rusneb viewer document rsl01008478383, Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3, Vladikavkaz, 1928. The source volume identifies Tsotsko Ambalov as recorder and G. G. Bekoev as author of the preface, Russian translation, and notes.

Translated passage: Сказание об Одиноком, viewer pages 267-270, printed Russian pages 123-126. Translated notes: viewer pages 285-286, notes 193-203.

Public viewer: https://viewer.rsl.ru/rsl01008478383

Rusneb catalog: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008478383/

Source Text

Russian Text

Viewer Page 267 / Printed Page 123

III.

Сказание об Одиноком.

• Итак. Давно, кто знает, когда, в одном селении жил да был Одинокий.

В одно утро встал с постели своей Одинокий и говорит старой матери своей:

• О, ана! видел я сон, сон я видел прошедшей ночью, дивный сон.

• Умойся сначала, да будет ана жертвой за голову твою, потом расскажешь его нам, - сказала старая мать его.

• Стадо оленей пробежало по нашему селению; все, кто считался мужчиной в селении, погнались за ними, но никто не имел удачи. Меня тоже поздно уже бог направил в погоню, в то время, когда другие возвращались; смеялись надо мной. Стал гнаться за стадом оленей, нагнал их, начал истреблять их, начал и истребил их всех.

Viewer Page 268 / Printed Page 124

Как мертвые на поле битвы, лежали в пуще на берегу Терека трупы головастых оленей. Пошел обратно мимо них; снимаю с них рога. Таким образом, подошел к тому оленю, которого первым свалил своей стрелой. Взялся я за него, но головастый олень боднул меня в живот. На этом я проснулся весь в поту.

Много прошло времени, мало прошло, кто знает это, но в одно утро сын хочет рассказать сон своей матери.

• О, да умрет твоя ана, что это у тебя за привычка - не умоешься еще, как начинаешь рассказывать сказки: не стану слушать тебя, пока не умоешься.

• Сколько ни было в нашем селении могучих волов - все собрались в нашем дворе, волос на голове подымался дыбом от их рева. Тогда вышла к ним и старая корова наша тоже, стала среди них и тоже не переставала уж реветь. Подуло с севера, нахмурилось небо, не блестит уж вечный ледник при свете солнца.

И опять в одно утро, рано присел Одинокий у очажного огня и опять говорит своей матери:

• Сон видел опять, ана, сон. Как будто два голубя прилетели в наш двор, сели на нашест, напустились друг на друга и не оставили на себе кожи - тела 193), как от вновь выпавшего снега, побелел весь двор наш от их перьев. Потом пришли к нам все мужчины, какие были в селении. Вывели из конюшни моего саулоха и остригли ему хвост и гриву. О, ана! Не оставлю тебя (в покое) до тех пор, пока не скажешь мне, что означают эти необыкновенные сны.

Некоторое время отказывала старая женщина Одинокому (в просьбе его). Но когда он не оставлял ее, то она стала ему говорить:

• Бог, зады и дауаги 194) да будут покровителями головы Одинокого! Не добрые сны ты видел, мое дитя, моя единственная надежда, из-за которого я хожу еще на ногах на этом свете. Пусть бог сделает их (сны) лживыми. Кази-кумыки и Солийцы нападут в одно время на наше селение; твою единственную присяжную (сестру), красавицу Агунди они увезут силой. Население пойдет в погоню, но как пойдет, так и вернется: не отобьют красавицу Агунди из рук врагов. Совсем уж поздно вскочишь ты на своего саулоха, чтобы он никогда не стал наследником 195), и начнешь гнаться за насильниками, будут тебе встречаться по одному, по двое другие преследователи по дороге, они будут смеяться над тобою, будут говорить тебе, чтобы ты вернулся обратно; но ты

Viewer Page 269 / Printed Page 125

будешь продолжать погоню. Нагонишь насильников в пуще около Терека. Пойдешь вперед, истребляя их, отнимешь у них красавицу Агунди, потом пройдешь между ними, снимая с них доспехи. Подойдешь к тому, которого ранил первым; когда начнешь снимать с него доспехи, злой враг пырнет тебя своим черным кинжалом. Наполнится двор наш, нельзя будет уж войти в него - придут друзья твои, сверстники, и я выйду тоже, старая мать твоя, стану в средине их, и можно будет остановить небо, но нельзя будет остановить нашего плача и рыдания. Это твой первый сон.

Придут к тебе две родные сестры твои, не оставят на себе кожи, тела, будут друг другу рвать волосы 196). От жалости к ним треснет камень и померкнет в небе солнце. А это второй твой сон.

Женщина, которая во имя твое живет в нашем доме, моя единственная невестка - ее поведут к могиле твоей, обведут ее три раза вокруг могилы, булатными ножницами отрежут ее длинные косы и положат их в твой табат 197). А это твой последний сон.

В одно время насильники Соли и Кази-кумыки напали на селение, похитили Агунди-красавицу. Поднялось движение во всем селении: народ идет в погоню. Проснулась старая мать Одинокого, вскочила, набросила на себя одежду, прислушивается к тому, что происходит на улице и поняла, в чем дело.

• Старая голова моя сделается примером проклятия, - зловещие сны сбудутся над головой моего единственного, гибнет дом мой.

Выбежала во двор, раскрыла грудь 198) и обратила ее к небу и молится:

"Бог богов, мой собственный бог! Пусть вечерние звезды остаются неподвижно в том же положении, в каком находились с вечера, до самого утра; прошу тебя об этом, прими мою молитву, не допусти погаснуть огню в очаге моего единственного 199)."

Звезды оставались в небе, в тех местах, где оне стоят с вечера. Тем временем позвали:

"Вставай, Одинокий, твою присяжную Агунди-красавицу похитили Солийцы!"

Одинокий вскочил с постели своей, вышел во двор, во дворе стала перед ним мать и говорит:

• Спи себе пока, нана 200) да будет вполне твоей собственностью 201), наверно, кто-нибудь подшучивает над тобою: теперь еще не время для нападения, посмотри-ка вон на небо, ведь теперь пока только вечер. В такое время какие насильники могут войти в селение?

Viewer Page 270 / Printed Page 126

Заснул опять Одинокий. Тем временем опять:

• Вставай, народ ушел в погоню, насильники увозят твою присяжную Агунди-красавицу.

Не пустила его опять мать. Тем временем позвали его в третий раз. Звезды стоят, как стояли, в тех местах, где оне были с вечера. Но понял Одинокий, что Агунди-красавица попала в плен, что мать не пускает его в погоню.

• Посмешищем для всего мира, позорищем на всю жизнь сделался я, - сказал Одинокий, - снарядился, сел на коня и погнался за насильниками.

Прошло немного, как рассвело. Потом, подвигаясь дальше вперед, он стал встречать возвращавшихся с погони. Они подсмеивались над ним, хотели вернуть его обратно. В пуще, около Терека, напал Одинокий на след насильников. К востоку направляется он по следу на своем саулохе. Скачет он, скачет и приблизил их (к себе).

• Не удастся вам унести ее, нет, клянусь моими матерью и отцом! - сказал Одинокий.

Начал истреблять насильников... Но да не сбудутся над головой Одинокого зловещие сны! Смертельно раненый прибыл с Агунди-красавицей Одинокий к очагу своему родимому. Недолго он еще прожил, от удара черного кинжала солийца он уплатил свой долг вечности и из этого призрачного мира отправился в истинный мир 202).

Если бы с неба упала головешка, то не коснулась бы земли, - столько было народу на похоронах Одинокого. Не перестают бить себя по голове 203) друзья Одинокого; не стихает плач матери его, рвут волосы друг другу сестры его. Булатными ножницами отрезали длинные косы жены Одинокого и сунули их за пазуху покойника.

• О, Одинокий! Как ты беден! И среди ворон в лесу не найдется ведь беднее тебя!

Записано от Уба Саламова 23-го мая 1921 г. в сел. Ардон.

Russian Notes 193-203

193. Когда умирает близкий человек (отец, мать, брат, дети), то женщины рвут на себе волосы и царапают лицо до крови; данное выражение гиперболическое, употребляется как постоянная формула.

194. См. прим. 72.

195. Когда сердятся на животное (лошадь, собаку), то проклинают его словами: "чтобы ты сделалось наследником", т. е. чтобы в доме, кроме тебя не осталось никого. В данном случае к формуле проклятия прибавляется отрицательное речение - чтобы он, саулох, никогда не сделался наследником. Саулох - порода лошадей.

196. Тут, на мой взгляд, неточность: рвут волосы на себе только, а не друг на друге.

197. Дубовый гроб с медными обручами.

198. Делается это в момент крайнего отчаяния; напоминает раздирание одежды у евреев.

199. Образное выражение, обозначает гибель дома.

200. Так называют дети мать свою.

201. Выражение готовности пожертвовать за сына своего жизнью.

202. У осетин всегда была вера в загробный мир, который они называют истинным, в противоположность земному миру, который называют "maeng dune" - призрачный мир.

203. Обычай бить себя по лбу кулаками, даже палкой, когда мужчина (родственник, друг) с воплями входит во двор покойника.