An Ossetian Nart Tale

This Good Works Translation is made from G. G. Bekoev's Russian translation of an Ossetian Nart tale recorded by Tsotsko Ambalov and printed in Памятники народного творчества осетин, Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928). The same printed volume contains an Ossetian text section, but the English page here follows Bekoev's 1928 Russian translation.

Translation

A bad year came upon the Narts. They had to die of hunger. They began to suffer greatly, for there had been no harvest for several years. In that evil time their will grew weak, literally "their will broke"; their heart died, that is, they fell into hopelessness and gloom; nothing came into their hands, meaning that they had no spoil.

If one listened to them, they only remembered their former life: "I was in such-and-such a battle," "I was in such-and-such a raid for booty." So the Narts spoke then, sitting on the nykhas. Now the valiant Narts had reached such weakness, such a fall, that from morning until evening they remained lying down.

Then Syrdon, the plague of the Narts, set his dog upon them. The dog went out onto the nykhas and ate one Nart's sandals, gnawed through another's belt at his waist. What more pitiful thing could a person see?

One day the Nart Uryzmag came out to the nykhas. He looked, and there lay the valiant and handsome youth of the Narts like corpses after slaughter. Syrdon's dog was doing shameful things to them: licking one man's lips, eating another's sandal, gnawing through another's belt. The heart of the Nart Uryzmag ached. He threw his ivory staff at the dog, and the staff broke in two.

He returned home, threw the pieces of the staff on the floor, and sat down angrily on the bench.

"Why have you darkened your arched eyebrows?" Nart Satana asked him. "Why have you struck your bent chair so angrily, lord of my head?"

"What could make my heart ache more?" Nart Uryzmag said to Nart Satana. "Our young men are perishing from hunger. They lie on the nykhas of the Narts as they should not lie. Syrdon, the plague of the Narts, lets out his dog, and the foul creature does vile things to them. Mistress, let me not have long life if only I can feed them."

Then Nart Satana invited the lord of her head into one of her storerooms. The room was full of food. She led him to another, and that one was full of drink. She invited him into a third, and from floor to ceiling front legs and hind thighs of meat were piled there.

Uryzmag's high brows clouded.

"It is hard to spend so much of one's own goods," Nart Uryzmag said. "It will weigh too heavily on the house."

"On one side he wants to make a name for himself, and on the other he fears the expense," Nart Satana answered him. "That cannot be done. Either the spit must burn, or the kebab. And I tell you something more: nothing here was earned by the labor of your house. All of it was sent to me from the great Nart feasts in order to honor my name."

Uryzmag's face brightened.

"In that case, prepare yourself. There is more here than the Narts will need for a whole week."

Nart Uryzmag summoned a herald.

"Go and proclaim through the village of the Narts: whoever can walk, let him come; whoever cannot walk, let him crawl. Uryzmag of the Akhsartagkata is holding a feast."

The Narts sat at the feast in Uryzmag's house for a whole week. Toward the end, firewood began to run short. Uryzmag took an axe and a rope, put on his uazag-garts, and went into the forest near the village. He prepared some wood. Then a black kite flew to him from a black mountain, sank its claws into Uryzmag's back, lifted him, and far away, in the middle of the Black Sea, set him down on a stone on an island.

"What will become of me here?" Nart Uryzmag began to lament. "Besides blue water, I see neither mountain nor tree. Surely my destruction has come."

He sat on the stone and looked in every direction. Meanwhile he saw that the water near the stone sometimes grew troubled; the murmur of waves was heard; then smoke was cast up from the water.

"Whatever it is, I will not leave until I learn what this means."

Uryzmag descended into the water near the stone and came in one place to a door. He opened the door, and from the house three maidens came out to him, each more beautiful and stately than the other.

"Greetings, Uryzmag, greetings, our amcek! What weather, what storm has brought you into this land? Come in, come in, sit down and rest."

Uryzmag's heart was strengthened. "I must not be wholly ruined, if I have found amceks even here," he thought. He told them how he had come to be there in the land of Donbettyr.

The girls began to make preparations. They brought a feast animal, had Uryzmag himself slaughter it, kindled a fire, and soon set before him an abundant fyng. Uryzmag pronounced the prayer. When he finished the prayer, he asked:

"Who will taste?"

"We have no one of the male sex," they said. "There is one child asleep in the cradle, but he will not yet know how, and besides he is tired from playing."

"Wake him. Until he has tasted, I will not bring a single piece to my mouth."

They woke the boy. Still sleepy, he came staggering to taste. He stumbled and fell onto Uryzmag's tsiryk. The child trembled and gave up his soul.

Uryzmag wiped his tsiryk, leapt up thinking only of his own head, and found himself again on the island, on the stone. He left the maidens weeping over the child who had perished before his time.

The black kite appeared again, sank its strong claws into Uryzmag's back, and set him down at the place where he had been preparing wood. Somehow Uryzmag chopped some more branches, tied them into a bundle, loaded the bundle onto the uazag-garts, and came sadly home with the wood.

Looking at her husband's mood, Nart Satana understood what Nart Uryzmag had done. She suddenly called out to the people sitting at the feast that it was time for each to seek his own house. Then, when the people had gone and the two of them were alone, she said to Uryzmag:

"What have you done, our old wolf? In those days I had one only child. I gave him to the Donbettyrs to be fostered as a qan, thinking it would be better so, and he too has gone into the land of the dead by your hand."

Nart Uryzmag's brow darkened.

The body of the boy was buried in the earth, but his soul flew to the land of the dead, and there his constant sitting-place was on the knees of Barastyr. Whether much time passed or little, who knows? But one day the boy said to Barastyr:

"So many years have passed since I came into the land of the dead. My father Uryzmag remembers even strangers, but he does not remember me. I do not have what is due to the dead, the memorial offerings. Among the other dead I am abandoned here. Barastyr, I ask you: let me go from the land of the dead. If I do not care for myself, I will remain forgotten. I give you my word that I will return here as soon as I have gained by my own labor everything needed for my memorial rites through the year."

"I do not wish to cause your displeasure," Barastyr said, "but this cannot be done. As soon as the dead learn of it, not one of them will remain here. Even now they are kept in the land of the dead with difficulty."

"I will find a remedy for that. I will shoe my Alasa backwards. If the dead stand before me at the exit from the land of the dead, tell them: 'Look. If the track goes out of the land of the dead beyond its border, then I will no longer restrain you. But if the track leads inward, then it is not fitting for you to be disturbed and resist for nothing.'"

Barastyr agreed. The boy shod his Alasa backwards and rode out of the land of the dead. The other dead also moved after him and went toward the gates.

"Where are you going?" Barastyr asked them.

"We too do not wish to remain in this place any longer if there is a way out for anyone," the dead said.

"First understand what has happened," Barastyr said. "Then you will know what you should do. Look at the track first."

The dead looked at the track, and when they saw that it led inward, each of them quieted down in his place.

The unfortunate son of Uryzmag, the fosterling of Donbettyr, went to the village of the Narts and called at the old house of the Akhsartagkata. At his call the mistress of the house, Nart Satana, came out.

"I am looking for Uryzmag. Perhaps we might go together on a raid. I will wait for him at Amkhits-kharan Barag Uabau."

Satana returned into the house and said:

"Husband, your old head has become a laughingstock. At the gate some premature wretch, not even visible behind the bow of his saddle, is looking for you and inviting you to booty. He will wait at Amkhits-kharan Barag Uabau."

"Quickly equip me for the road, our mistress! I will not break my custom, nor change in old age. What I have counted as my duty, I will do as long as my eye shines, as long as I live. Uryzmag has never yet turned back anyone who sought him, and now too he will not turn anyone back."

Then Satana, fearing for Uryzmag, prayed:

"God of gods, my God, if you created me for any purpose, let all the snow that is to fall in a whole year fall this night. Then let a whirling whirlwind and storm rise. Perhaps this premature wretch, this one destined for destruction, will perish, and our old man will remain in his house."

At dawn Uryzmag, on his piebald Arfan, had barely cut himself a road through the snow to Amkhits-kharan Barag Uabau when he saw a hill black against the snow. On the hill the boy was sleeping: his saddle under his head, his saddle-blanket under him, and a cloak over him. His horse was grazing near the middle, near the hill.

"What wonder is this?" Uryzmag said to himself. "Is he an angel, is he a duag, or what wonder can this be, perhaps the very thing I am seeing with my own eyes?"

Meanwhile he reached the hill and stopped his piebald horse close by the boy's ear. The boy said to him:

"Get up, boy. The road is long, the day is short."

The boy quickly rose, got ready, leapt onto his horse, and they rode: Uryzmag ahead on his piebald Arfan, and the boy behind on his Alasa. They rode and rode. The whirlwind, the flying storm, did not stop. Uryzmag's piebald horse cut the snow with his chest and from time to time thrust his muzzle into it. The piebald's state became poor; he began to tire.

The boy overtook him and said:

"Let this be shameful: I am riding ahead. But afterward, from now on, let it not be improper to ride ahead."

As soon as the boy rode ahead, the snow melted for a long stretch from the breath of his horse, and the horse went on grazing on the grass.

They rode a little farther. Uryzmag said:

"Boy, we have ridden out to roam; let us take counsel. Where shall we go, where shall we make an attack?"

"Lead me to a place you have not yet used."

"Such a place I do indeed have. There could not even be another place so rich: raided flocks, great cattle, horse herds, so many that even the herdsmen cannot drive them together. But it is not easy to decide to go there. One must cross the sea; and afterward the herds and flocks are guarded by an iron stallion, an iron-jawed wolf, and an iron-beaked hawk."

"In that case let us keep our road there and test our luck. Who knows? Perhaps something will fall into our hands," the boy said.

They reached the shore of the sea. The boy had brought glue without water. They directed their horses into the sea. In the water the horses acted like fish and soon found themselves on the other shore.

They halted on the seashore. The boy washed his horse well, smeared it with glue, and then made it roll in gravel. Again he smeared it with glue and made it roll in gravel, and the Alasa became the size of a mountain.

When they had come near the herds of the Terk-Turk, they dismounted from their horses. The boy dug two pits, one for himself and one for Uryzmag with his horse, and said to him:

"Uryzmag, now my horse will begin to fight with the iron stallion. First they will fight with their hind legs, and when they begin to strike their steel shoes against each other, such a fire will blaze up that the upper layer of the earth will begin to burn. Beware. Do not think of looking up: some misfortune will befall you. After that they will seize each other with their teeth and fight with their front legs. From their breath such a storm will rise that it will lift and carry away an upper layer of earth a ulyng thick. I warn you: do not move from your place, or it will turn you into a dog-stone, a dog-log. When the time comes, you will have a sign from me myself."

The iron stallion and the Alasa did not spare their strength in the struggle. From the heat struck out by their steel shoes, such a fire blazed up that the upper layer of earth burned. Uryzmag could not restrain himself. He looked out of the pit, and his long moustaches caught fire.

The boy managed to put out the moustaches and said:

"From now on, let this be the order: let everyone wear moustaches as long as the remnants of your moustaches."

The iron stallion and the Alasa stopped fighting with their legs and began with their teeth. Such a storm rose that it carried off the upper layer of earth a ulyng thick. Again Nart Uryzmag could not restrain himself. He raised his head from the pit, and the storm tore off his skull and carried it away.

"Oh, let me remain without a roof! My elder companion may be left without a skull."

The boy leapt from the pit, caught the rolling skull, put it back on Uryzmag's head, and said:

"From now on, let the skulls of the Narts no longer be removable."

Before that, every Nart could take off his skull, shave it, and put it on again.

The horses had not yet finished their fight when the iron-jawed wolf rushed at them. The boy shot an arrow at the wolf, and, may the one who curses you be like him, the wolf was killed on the spot. The boy cut off its ear and hid it in his pocket.

Meanwhile the iron hawk also flew out. The boy dealt with it too: he shot an arrow at it, and the hawk beat its wings on the ground. The boy tore off its head as well and hid it in his pocket.

The iron stallion seized the Alasa, and its mouth filled with stones and gravel. At last the Alasa began to prevail. The iron stallion sank down on its knees to the earth. The boy seized his saddle, saddled it in that position, and leapt onto its back.

"Where have you gone, Uryzmag? Drive the herds of the Terk-Turk quickly. I will go and tell their owners."

"It is better for us to keep to our road. There is no pursuit after us, and no attacker," Uryzmag said.

The boy set the iron stallion in motion. He came to the place where the people of the Terk-Turk were sitting at a feast and said to them:

"Fadis! They are driving away your herds!"

The news was told to the elders. They said, "Surely this is someone seeking food and drink. Go and invite him to us. We will treat him as a guest."

The boy dismounted from the iron stallion, tied it to the hitching post, and went to the elders. After looking over the tables, he took the head of the iron hawk and the ear of the iron-jawed wolf from his pocket. He threw the head onto the table of the elders and the ear onto the table of the younger men, and said:

"Elders, you will need a head, and here is a head for you. And for you younger men, as custom directs, here is an ear. And there at the hitching post is your iron stallion."

The people who were at the feast did not feel well. Those who had been their support had gone from them. The boy leapt onto his horse again and set off toward Uryzmag.

He had to ride through a cemetery, and he saw one woman sitting among six burial mounds, turning to each of them in turn with weeping and lamentation.

"What wonder is this now?" the boy said to himself.

Meanwhile the gray-haired woman said to him:

"Come here; take my breast into your mouth. For the moment there is no danger from pursuit. Who knows when they will arm themselves? But do not wonder that I speak to you. I had seven sons, and I have lost six of them. These are their mounds. They went into the land of the dead by an enemy's hand while pursuing the herds of the Terk-Turk, when those herds were being driven away. You are an attacker; I can see it by your manner. The pursuit against you will grow strong. My son will be ahead of it and will press you, but be magnanimous toward him, be magnanimous toward a woman guarding orphans. Let my only one be your guest, under your protection."

The boy leapt down from the iron stallion, took the widow's breast into his mouth, and there gave a word, the word of a Nart man, that he would do nothing to the old woman's only son. The old woman described how her son would appear in the pursuit.

Meanwhile the boy on the driven horse came close to Uryzmag. They drove the seized herds into the Black Sea and crossed to the other shore. They rode on, and now one rider overtook them.

"Ride on ahead with the booty, Uryzmag. I will somehow manage the pursuit myself."

The rider came near him.

"Hey, dog born from a dog! Whose herds are you driving away? You will not escape me, if you prove to be a man!"

Arrows began to fly around the nameless son of Uryzmag like bees.

"I gave my word to your mother, took her breast into my mouth, and named her mother. Do not hinder me. Let me go on my road."

When the pursuer pressed him too hard, the boy shot an arrow. It struck the pursuer's clothing below the waist from behind, took him off his horse, and pinned him to the earth. He tried, of course, to pull out the arrow, but could not even loosen it. The pursuit found him in that state. They too busied themselves with the arrow, but could not pull it out. Then they took a tsiryk and cut off the skirts of his garment. The backside of the pursuer remained bare, like the backside of a wild goat.

Uryzmag and the fosterling of Donbettyr drove the booty to the Narts and stopped the herds on the field appointed for games. There the boy divided the booty into three parts.

Uryzmag's arched eyebrows darkened, as if to say, "He wants to take two shares for himself."

But the boy said:

"This is for you because of seniority. Another part is for you, your share. And with the third part, arrange what is due to me for a whole year: the memorial rites carried out during the year after death by one's kin. Everyone in the land of the dead was remembered. Only my name, the name of your son, who went from Donbettyr into the land of the dead by your own hand, you did not remember with anything."

He said farewell to Uryzmag and set off again for the land of the dead on his Alasa. At sunset he reached the land of the dead, and the gates were no longer opened.

"After sunset no one may cross the threshold into the land of the dead," they said to the boy from within.

Then he prayed that the sun might show itself once more. And on the mountains the reflection of the sun appeared.

"The sun still shines on the mountains," the boy said.

The dead looked at the mountains, and when they saw the reflection, they opened the door. The nameless son of Uryzmag entered the land of the dead and there again sat on Barastyr's knee.

The Narts marveled greatly at Uryzmag's booty, and from that time they say: "In old age, may you have the booty of Uryzmag."

Source Notes

These notes translate Bekoev's notes 1-31, the notes attached to this tale in the 1928 Russian section.

1. Nykhas literally means "conversation" or "talk." The same word designates a fixed place in the street where men of a quarter gather in free time to talk, hear news, and discuss common household affairs. Logs and large stones are set there for seating. In ancient times the nykhas played the role of a forum.
2. It is considered improper for a woman to say "my husband" or to call her husband by name. She calls him "lord of my head" or "our man." A daughter-in-law calls her father-in-law "my lord."
3. The front leg with the shoulder blade and the hind thigh of a slaughtered animal, chiefly a sheep.
4. A folk proverb.
5. A custom still survives of sending the mistress of the house, on behalf of those sitting at the feast, an honored piece of meat and a cup. The mistress, being a woman, does not sit at table with the men.
6. "From one today to another today" means for a week.
7. Uazag-garts is from words meaning "back" and "coat." It is a sheepskin covering thrown over the back so clothing is not rubbed when carrying firewood from the forest or from the basket in which manure is carried for fertilizing fields. It is used only in the mountains.
8. According to custom, boys from weaker families were taken for upbringing by a powerful family so that the weaker family might have protection. The fosterling was called qan, and the fosterer and the father of the fosterling became amceks.
9. Donbettyr is a water spirit.
10. A feast animal is an animal slaughtered for a feast or for guests.
11. A fyng is a round three-legged table, not higher than an ordinary chair. It is considered a sacred household object.
12. Before eating, the elder holds a cup or bowl with drink and says a prayer addressed to God and other heavenly beings.
13. After the prayer, the youngest male present drinks from the cup and bites from the cake and meat. The prayer is usually said over three cakes filled with cheese.
14. The tsiryk is a legendary sword or a blade of special tempering. In another variant, Uryzmag, according to Nart custom, offered the boy a piece of meat on the tip of a dagger so that he could bite it, but the boy stumbled and fell onto the dagger.
15. See note 8.
16. Barastyr is the ruler of the afterlife.
17. During the year after a person's death, the dead person is commemorated on fixed days.
18. Alasa is a breed of horse, strong and enduring, but small in stature.
19. Star means a campaign or raid.
20. Literally, "known mound" and "common pasture."
21. Arfan is the proper name of Uryzmag's horse. In folk speech the Milky Way is called "the track of Arfan."
22. A duag is a person numbered among those close to God, what church language calls an intercessor.
23. According to adat, the younger cannot ride or walk ahead of the elder. He may go on the elder's left side or behind him.
24. Literally, Terek-Turk. It is difficult to say what people is meant here.
25. A measure of length: the space from the end of the thumb to the end of the index finger.
26. A proverb, with the sense "it will scatter you to the dogs."
27. This apparently points to a time when one could not entrust another person with shaving one's head without risking the head itself.
28. Fadis is a cry during alarm.
29. According to custom, the head of the feast animal is served to the elders at table, after the lower parts have first been removed and the frontal bone split lengthwise so the brain can be taken out. This is the most honored part. One of the elders cuts off the ear and gives it to one of the younger men. This too is an honored part, to which the younger men have a right.
30. This indicates an adoption rite. A killer, especially an involuntary killer, resorts to this custom by placing himself under the protection of the mother of the person he has killed.
31. To this day Ossetians do not bury after sunset.

Colophon

This Good Works Translation was made from G. G. Bekoev's Russian translation of Безыменный сын Урызмага, printed in Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3 (Vladikavkaz, 1928), pages 3-10 of the Russian section, with Bekoev's notes 1-31 translated from the same volume. The tale was recorded by Tsotsko Ambalov.

The English follows the Russian translation as its direct base. The Ossetian text section is present in the same printed scan, but this page should not be read as a direct translation from Ossetian.

Source Colophon

Source witness: Russian State Library / Rusneb viewer document rsl01008478383, Памятники народного творчества осетин. Выпуск 3, Vladikavkaz, 1928. The source volume identifies Tsotsko Ambalov as recorder and G. G. Bekoev as author of the preface, Russian translation, and notes.

Translated passage: Безыменный сын Урызмага, viewer pages 147-154, printed Russian pages 3-10. Translated notes: viewer pages 279-280, notes 1-31.

Public viewer: https://viewer.rsl.ru/rsl01008478383

Rusneb catalog: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008478383/

Source Text

Russian Text

Viewer Page 147 / Printed Page 3

Безыменный сын Урызмага.

Настал скверный год для Нартов — приходилось умирать с голоду, начали сильно страдать — уже несколько лет не было урожая. В это плохое время у них ослабла воля (буквально "сломалась воля"), сердце у них умерло (впали в безнадежность, уныние), в руку их ничего не попадало (не было добычи). Послушать их, так они лишь вспоминали свою жизнь (прошлую): "я был в таком-то сражении", "я был в таком-то набеге (за добычей)" — так говорили тогда нарты, сидя на нихасе 1).

Теперь же доблестные Нарты дошли до такой немощности, до такого падения, что с утра до вечера оставались лежа.

Тогда язва Нартов, Сырдон, натравливал свою суку на них. Сука выходила на нихас и у кого из Нартов съедала сандалии, у кого перегрызала пояс на пояснице.

Что более жалостного мог видеть человек!

В один день нарт Урызмаг вышел на нихас. Смотрит — Нартовская доблестная и пригожая молодежь лежит, как трупы после сечи. А сука Сырдона делает над ними неподходящее: кому из них лижет губы, у кого сандалью съест, у кого пояс перегрызает.

Заныло сердце Нарта Урызмага, кинул свою палку из слоновой кости на суку, и палка переломилась надвое.

Вернулся в дом, обломки палки бросил (на пол) и сердито опустился на скамью.

— Почему нахмурил ты свои дуги-брови, почему так сердито ударился о свое гнутое кресло, о, господин моей головы? 2).

— О чем сильнее может заболеть сердце мое, — сказал Нарт Урызмаг Нарт Сатане: молодежь наша от голода приходит к гибели, лежит на нихасе Нартов так, как не следует ей лежать. Язва Нартов — Сырдон выпускает свою суку, и непотребная собака делает им гадости. Хозяйка, пусть не было бы мне долгой жизни, лишь бы накормить мне их (Нартов).

Viewer Page 148 / Printed Page 4

Тогда Нарт Сатана пригласила господина своей головы (мужа) в одну из своих кладовых: кладовая была наполнена яствами; повела его к другую — и та была полна напитками; пригласила его к третьей — от пола до потолка сложены в нем передние и задние ноги (мясо) 3).

Затуманились высокие брови Урызмага.

— Из своего добра столько израсходовать трудное дело, слишком это отразится на доме (хозяйстве), — сказал Нарт Урызмаг.

— С одной стороны хочет создать себе имя, а с другой — боится расходов; этого делать нельзя: или должен вертел сгореть или шашлык 4), — сказала ему в ответ Нарт Сатана. — И еще говорю тебе: из всего этого нет ничего, что бы было приобретено трудом твоего дома — все это присылалось мне с больших нартовских пиров, чтобы почтить мое имя (буквально: найти мое имя) 5).

Просветлело лицо Урызмага.

В таком случае приготовься: тут есть больше того, что потребуется для Нартов от одного сегодня до другого сегодня 6).

Пригласил Нарт Урызмаг глашатая.

Иди и огласи по селению Нартов: кто может ходить, пусть идет; кто ходить не может — пусть ползет — Ахсартаккаев Урызмаг устраивает пиршество.

В доме Урызмага на пиру сидят Нарты от одного сегодня до другого сегодня.

Под конец не стало хватать дров. Урызмаг взял топор, веревку, надел на себя "уазаггарц" 7) и пошел близко от селения в лес. Наготовил немного дров, как с черной горы вылетел к нему черный коршун; впустил он свои когти в спину Урызмага, поднял его и далеко, в средине Черного Моря, на одном острове положил его на камень.

— Что будет со мной здесь, — стал сокрушаться Нарт Урызмаг, — кроме синей воды, ни горы не видно, ни дерева? Наверно, пришла моя гибель.

Сидит на камне и оглядывается во все стороны. Тем временем смотрит: вода около камня временами взволнуется, слышится ропот волн, потом выбрасывается из воды дым.

— Что бы ни было, не оставлю, пока не узнаю, что это такое.

Спустился около камня Урызмаг в воду и достиг в одном месте одной двери. Открыл дверь, и из дома вышли к нему три девицы, одна красивее другой, одна другой статнее.

— Здравствуй, Урызмаг, здравствуй, наш амцек 8)! Какое ведро, какая непогода занесла тебя в эту страну? Войди, войди, присядь отдохни.

Viewer Page 149 / Printed Page 5

Подкрепилось сердце Урызмага — "Знать не совсем я погибший, коли и здесь нашлись у меня амцеги" — и рассказал им, каким образом очутился здесь, в стране Донбеттыра 9).

Девушки стали хлопотать: привели кусарттаг 10), заставили самого Урызмага заколоть его, развели костер, и скоро поставили перед ним обильный фынг 11).

Произносит молитву 12) Урызмаг; когда кончил молитву, то спрашивает:

— Кто отведает?

— Никого из мужского пола 13) нет у нас — вот в люльке спит один ребенок у нас, но он еще не сумеет, притом он утомлен после игры.

— Разбудите его, — пока он не отведает, я не поднесу ко рту своему ни одного куска.

Разбудили мальчика; ребенок сонный, когда, шатаясь, подходил, чтобы отведать, то споткнулся и упал на цирык 14) Урызмага. Ребенок затрепетал и отдал душу.

Вытер Урызмаг свой цирык, вскочил, думая только о голове своей (в панике), очутился опять на острове, на камне. Девушек оставил рыдающими над преждевременно погибшим ребенком.

Черный коршун опять появился, вонзил свои сильные когти в спину Урызмага и опустил его на том месте, где он готовил дрова.

Кое-как нарубил еще каких-то ветвей Урызмаг, связал их в вязанку, взвалил на уазаггарц ее (вязанку) и печальный явился с дровами в дом свой.

Посмотрев на настроение мужа, Нарт Сатана поняла, что натворил Нарт Урызмаг. Она внезапно крикнула на народ, сидящий на пиру: мол пора каждому искать (свой) дом. Потом, когда народ разошелся, и они остались одни, то она говорит Урызмагу:

— Что ты наделал, наш старый волк? В кои-то времена был у меня единственный ребенок. Отдала его к Донбеттырам на воспитание (qan) 15), думая, что это будет лучше, и тот тоже вошел в страну мертвых от твоей руки.

Нахмурился Нарт Урызмаг.

Тело мальчика схоронили в земле, а душа его улетела в страну мертвых и там на коленях Барастра 16) его постоянное место сидения.

Много ли прошло, мало ли прошло — кто знает, но в один день мальчик говорит Барастру:

— Столько лет прошло с тех пор, как я пришел в страну мертвых. Отец мой Урызмаг поминает даже посторонних, а обо мне не вспоминает, нет для меня того, что полагается покойнику (поминок), среди других мертвецов я заброшен здесь. Барастр, прошу тебя, отпусти меня из страны мертвецов:

Viewer Page 150 / Printed Page 6

если я сам не позабочусь о себе, то останусь позабытым. Даю тебе слово, что вернусь обратно сюда, как только добуду своими трудами все, что нужно для поминания в течение года 17).

— Не хочется мне вызвать твое неудовольствие, но этого сделать нельзя, — сказал Барастр: как только мертвецы узнают это, ни один из них здесь не останется, — и теперь с трудом удерживаются в стране мертвых.

— Этому я найду средство: подкую я своего Аласа 18) задом наперед. Если мертвецы станут впереди меня у выхода из страны мертвецов, то скажи им: — Посмотрите, если след идет из страны мертвых за пределы ее, то я не задерживаю вас больше; но если след ведет во внутрь (страны), то понапрасну волноваться и сопротивляться не подобает вам.

Барастр согласился. Мальчик навыворот подковал своего Аласа и уехал из страны мертвых. За ним двинулись и другие мертвецы и направились к воротам.

— Куда? — спрашивает их Барастр.

— И мы тоже не хотим больше оставаться в этом месте, если для кого-нибудь есть выход отсюда, — сказали мертвецы.

— Разберите сначала, в чем дело, потом узнаете, что вам следует предпринять: присмотритесь-ка к следу сначала.

Мертвецы присмотрелись к следу, и когда увидели, что след ведет во внутрь, то каждый из них успокоился на своем месте.

Несчастный сын Урызмага, воспитанник Донбеттыра, направился в селение Нартов, крикнул в старый дом Ахсартаккаевых. На зов вышла хозяйка дома, Нарт Сатана.

— Ищу Урызмага, может быть, отправились бы вместе в стар 19). Буду ждать его на Амхиц-харан Бараг Уабау 20).

Вернулась в дом Сатана и говорит:

— Муженек, старая голова твоя стала посмешищем: у ворот какой-то недоносок, его даже не видно из-за лука седла, ищет тебя и приглашает на добычу. Будет ждать на Амхиц-харан Бараг Уабау.

— Скорее снаряди меня в путь, наша хозяйка! — я не нарушу своего обыкновения, не стану переменяться на старости: что считал своим долгом, то буду выполнять до тех пор, пока будет блестеть мой глаз, пока жив. Урызмаг еще до сих пор никого из тех, кто искал его, не повернул (никому не отказал) и теперь тоже не повернет (никого).

Тогда Сатана, боясь за Урызмага, взмолилась:

Viewer Page 151 / Printed Page 7

— Бог богов, мой бог! если ты для чего-нибудь создал меня, то весь снег, который должен выпасть за целый год, пусть выпадет в эту ночь, чтобы потом поднялись крутящийся смерч и буря, может быть, этот недоносок, этот подлежащий погибели погибнет, и старик наш останется в своем доме (никуда не пойдет).

На рассвете Урызмаг на своем пегом Арфане 21), как только с трудом прорезал себе в снегу дорогу к Амхиц-харан Бараг Уабау, смотрит — холм чернеет. На холме спит мальчик — под головой его седло его, под ним потник, а укрыт буркой; конь пасется близко к середине, около холма.

— Что за диво, — сказал про себя Урызмаг, — ангел он, дуаг 22) он, или какое диво это, может быть, то, что я вижу собственными глазами?

Тем временем достиг он холма, остановил своего пегого над ухом (очень близко), мальчик и говорит ему:

— Вставай, мальчик, — путь длинный, день короткий.

Быстро встал мальчик, собрался и вскочил на коня, и едут — впереди Урызмаг на своем пегом Арфане, за ним мальчик на своем Аласа.

Едут, едут, — смерч, летучий ураган не прекращаются. Пегий Урызмага грудью режет снег, время от времени сует (в снег) и морду. Состояние Пегого стало скверно — начал уставать.

Мальчик опередил его и говорит:

— Пусть будет это позорно (неприлично), — я еду впереди; потом, пусть отныне не будет неприличным ехать впереди 23).

Как только мальчик поехал впереди, снег на далекое пространство стал таять от дыхания его коня, и конь идет, пасясь по траве.

Проехали несколько; Урызмаг говорит:

— Мальчик, выехали мы побродить и посоветуемся: куда поедем, где сделаем нападение.

— Веди меня в такое место, которое ты еще не использовал.

— Такое место у меня, разумеется, есть; такого богатого места другого даже не может быть, скажем, баранта, скот крупный, табуны лошадей — даже загонять их не могут пастухи. Но не легко решиться пойти туда. Нужно перейти через море; потом табуны, стада охраняются железным жеребцом, железнопастым волком и железноклювым ястребом.

— В таком случае будем держать путь туда, испытаем свое счастье, — кто знает, может быть, что-нибудь попадет в наши руки, — сказал мальчик.

Достигли берега моря. Мальчик захватил (с собою) клей без воды. Направили своих коней к морю; в воде кони действовали, как рыбы и скоро очутились на другом берегу.

Viewer Page 152 / Printed Page 8

Сделали привал на берегу моря. Мальчик хорошо выкупал своего коня, смазал его клеем, потом заставил его валяться на щебне. Снова смазал его клеем, заставил его валяться по щебню, и Аласа сделалась величиной с гору.

Примерно приблизившись к табунам Терк-Турка 24), они слезли с коней своих. Мальчик вырыл две ямы: одну для себя, а другую для Урызмага с конем его и сказал ему:

— Урызмаг, сейчас мой конь начнет биться с железным жеребцом. Сначала будут биться задними ногами, и когда они начнут бить стальные подковы друг о друга, то разгорится такой огонь, что начнет гореть слой (верхний) земли. Берегись... Не вздумай посмотреть вверх: постигнет тебя какое-нибудь несчастье. После этого будут хватать друг друга зубами, будут биться передними ногами. От их дыхания поднимется такая буря, что слой земли в улынг 25) толщиной будет поднимать и нести с собою. Предупреждаю тебя: не шевелись с места, а то обратит тебя в собаку-камень, в собаку-бревно 26). Когда настанет пора — будет тебе знак от меня самого.

Не щадят уж сил в схватке железный жеребец и Аласа. От жара, выбиваемого их стальными подковами, разгорелся такой огонь, что горит слой земли.

Не удержался Урызмаг, выглянул из ямы, и загорелись длинные усы его. Мальчик изловчился и потушил усы и сказал:

— Отныне пусть будет такой порядок — чтобы все носили усы такой длины, как остатки твоих усов.

Перестали (биться) ногами, принялись зубами железный жеребец и Аласа. Поднялась такая буря, что сносила слой (верхний) земли на улынг.

Не удержался опять Нарт Урызмаг, поднял из ямы свою голову, и буря оторвала его череп и понесла его.

— О, пусть останусь я без кровли! Мой старший (спутник) может остаться без черепа.

Выпрыгнул из ямы, поймал катившийся череп; надел его на голову Урызмага и говорит:

— Пусть отныне у Нартов череп... не будет сниматься. До этого каждый из Нартов мог снять с себя череп, побрить его, потом надеть 27).

Не кончили еще кони битвы, как напустился на них железно-пастый волк. Мальчик пустил стрелу в волка, и... пусть проклинающий тебя уподобится ему (волку), был убит на месте. Отрезал ему ухо и спрятал в карман.

Тем временем железный ястреб тоже вылетает; мальчик изловчился и против него: пустил в него стрелою, и ястреб на земле затрепетал крылами. Оторвал и у него (мальчик) голову и спрятал в карман.

Железный жеребец хватает Аласа, и рот его наполняется камнями и щебнем. Под конец Аласа начал успевать больше.

Viewer Page 153 / Printed Page 9

Железный жеребец ткнулся коленями в землю. Мальчик схватил свое седло и в таком положении оседлал его и вскочил ему на спину (сел на него).

— Куда ты делся, Урызмаг? Скорее гони табуны Терк-Турка; я поеду и скажу хозяевам их.

— Лучше будем держать свой путь; погони нет за нами, нет и насильника, — сказал Урызмаг.

Тронул он железного жеребца. Очутился там, где народ Терк-Турка сидел на пиру и говорит им:

— Фадис! 28) Угоняют ваши табуны!

Сообщили весть старшим; они сказали: "это, наверно, ищущий пищу-питье, идите и пригласите его к нам, мы его попотчуем, как гостя."

Мальчик слез с железного жеребца, привязал его к коновязи и пошел к старшим. Осмотрев столы, вынул (из кармана) голову железного ястреба, ухо железно-пастого волка; голову кинул на стол старших, ухо — на стол младших 29) и сказал: "старшие, будете нуждаться в голове, и вот вам голова; вам же, младшие, как указывает обычай, ухо; а вот вам на коновязи и ваш железный жеребец."

Не хорошо почувствовали себя люди, бывшие на пиру: кто был их опорой — те отошли от них.

Мальчик опять вскочил на коня и отправился к Урызмагу.

Пришлось ему ехать через кладбище и смотрит: одна женщина сидит среди шести курганов и поочередно обращается к ним с плачем и причитаниями.

— А это что за диво еще? — сказал мальчик про себя.

Тем временем седоволосая женщина говорит ему:

— Подойди, возьми мою соску в рот 30). Пока что, опасности от погони нет: кто знает, когда-то они снарядятся. Но не дивись тому, что обращаюсь к тебе. Семь сыновей было у меня и шести из них лишилась, вот это их курганы. В страну мертвых ушли они от вражеской руки, будучи в погоне за табунами Терк-Турка (когда их угоняли). Ты насильник, заметно это по твоей повадке. Погоня усилится за тобою, мой сын будет впереди, будет теснить тебя, но ты будь великодушен к нему, великодушен к женщине, охраняющей сирот (вдове) — мой единственный да будет твоим гостем (будет под твоим покровительством).

Соскочил мальчик с Железного Жеребца, взял в рот соску вдовы и дал слово в этом месте, слово человека Нарта, что он ничего не сделает единственному сыну старой женщины.

Старая женщина указала, в каком виде будет в погоне ее сын.

Тем временем мальчик на погоняемом коне стал над ухом Урызмага (стал близко). Вогнали в Черное Море ограбленное и перешли на другой берег.

Едут, и вот один верховой их нагоняет.

Viewer Page 154 / Printed Page 10

— Езжай, Урызмаг, вперед с добычей; с погоней буду сам как-нибудь управляться.

Верховой очутился около него.

— Эй, собака, родившаяся от собаки! Чьи табуны ты угоняешь? Уйдешь ты у меня, если окажешься мужчиной! — и вокруг безыменного сына Урызмага начали летать стрелы, как пчелы.

— Дал слово твоей матери, взял ее соску в рот, назвал ее матерью, — не мешай мне, пусти меня по дороге.

Когда слишком стал приставать, то мальчик пустил стрелу и попала преследователю ниже поясницы сзади в одежду; стрела сняла его с коня и пригвоздила к земле. Пытался он, конечно, выдернуть стрелу, но не смог даже расшатать ее.

В таком виде его нашла погоня. Они тоже возились со стрелой, но не могли ее выдернуть. Тогда взяли да цириком отрезали ему полы; зад его, преследователя, остался голым, как зад дикой козы.

Урызмаг и воспитанник Донбеттыра пригнали добычу в Нарт, остановили их (табуны) на поляне, назначенном для игр. Мальчик здесь разделил добычу на три части.

Урызмага дугообразные брови нахмурились, дескать, две части хочет взять себе.

Но мальчик сказал:

— Вот это тебе за старшинство, другая часть тебе — твоя доля, а на третью долю устрой, что полагается мне на целый год (поминки, справляемые в течение года после смерти родными). Всех поминали в стране мертвых, только моего имени, имени твоего сына, который у Донбеттыра от твоей собственной руки пошел в страну мертвых, ничем ты не помянул моего имени.

Попрощался с Урызмагом и отправился опять в страну мертвых на своем Аласа.

При заходе солнца достиг он страны мертвых, и ворот больше не открывали 31).

— После захода солнца никому нельзя переступить порога в страну мертвых, — сказали (оттуда) мальчику.

Тогда он взмолился, чтобы солнце показалось еще раз. И на горах показался отблеск солнца.

— Солнце еще светит на горах, — сказал мальчик.

Мертвые посмотрели на горы и, когда увидели отблеск, то открыли дверь, и безыменный сын Урызмага вошел в страну мертвых и там опять сел на колено Барастра.

Немало дивились Нарты добыче Урызмага, и с тех пор говорят так: "На старости, чтобы тебе была добыча Урызмага."

Russian Notes 1-31

1. Нихас — буквально: разговор, беседа; этим же словом обозначается определенное место на улице, куда в свободное время собираются мужчины данного квартала поговорить, узнать новости, обсудить общие для всех вопросы (хозяйственные). Для сидения положены колоды, большие камни. В древности нихас играл роль форума.

2. Считается неприличным, если женщина скажет — "мой муж" или назовет мужа по имени. Она называет его — "господин моей головы" (mae saery xicau) или — "наш мужчина" (nae laeg). Свекра невестка называет — "господин мой" (mae xicau).

3. Передняя нога с лопаткой и задняя ляжка от зарезанного животного, главным образом, овцы.

4. Поговорка народная.

5. До сих пор сохранился обычай посылать афсин (хозяйке) от имени сидящих на пиру почетный кусок мяса (лопатку, часть ляжки или несколько ребер) и бокал. Хозяйка, как женщина, за столом не сидит с мужчинами.

6. В продолжение недели.

7. От слова uazag — хребет и kaerc — шуба. Накидка из шкуры барана; накидывается на спину, чтобы не терлась одежда при носке дров из лесу и от корзины, в котором носят навоз для удобрений поля. Употребляется исключительно в горах.

8. Был обычай, по которому из могущественной фамилии брали на воспитание мальчиков более слабые фамилии, чтобы иметь себе покровительство и защиту в сильной фамилии. Воспитанник назывался qan, а воспитатель и отец воспитанника становились амцек'ами.

9. Водяной дух.

10. Животное, которое режется по случаю праздника или для гостей.

11. Круглый столик на трех ножках, не выше обыкновенного стула; считается священной принадлежностью в хозяйстве дома.

12. Перед тем, как приступить к еде, старший, держа в руках бокал или чашу с напитком, произносит молитву, обращенную к богу и другим небожителям.

13. По окончании молитвы младший из присутствующих, обязательно мужского пола, делает глоток из напитка и откусывает от лепешки и мяса. Обыкновенно моление совершается над тремя лепешками, начиненными сыром.

14. Легендарный меч, клинок особой закалки. По другому варианту, Урызмаг, по обычаю Нартов, поднес кусок мяса мальчику на кончике кинжала, чтобы тот откусил, но споткнулся (мальчик) и напоролся на кинжал.

15. См. прим. 8.

16. Повелитель загробного мира.

17. В течение года после смерти покойного его поминают в определенные дни.

18. Порода лошади; отличается силой, выносливостью, но ростом маленькая.

19. Поход, набег.

20. Буквально: известный курган — общее пастбище.

21. Собственное имя коня Урызмага. Млечный путь в народе называют "след Арфана".

22. Человек, попавший в число приближенных к богу, то, что на церковном языке обозначается словом "предстатель".

23. По адату младший не может ехать или идти впереди старшего; он может идти или с левой стороны старшего, или сзади него.

24. Буквально: Терек-Турок. Трудно сказать, какой тут народ имеется в виду.

25. Мера длины — пространство от конца большого пальца до конца указательного.

26. Поговорка; смысл такой: разнесет тебя к собакам.

27. Тут, очевидно, указывается на то, что было время, когда нельзя было доверить другому бритье своей головы, не рискуя последней.

28. Клич во время тревоги.

29. По обычаю, старшим за столом подается голова зарезанного для пира животного, отделив от нее предварительно нижние части и расколов вдоль лобную кость, чтобы можно было вынуть мозг. Это самая почетная часть. Кем-нибудь из старших отрезается ухо и передается кому-нибудь из младших. Это тоже почетная часть, на которую имеют право младшие.

30. Указывается обряд усыновления. К этому обычаю прибегает убийца, особенно невольный, отдавая себя под покровительство матери убитого им человека.

31. И до сих пор у осетин не хоронят после захода солнца.